Прошли считанные
дни, и ларец с сокровищами захлопнут. Клад опять закопан. Чудо, явленное
людям, исчезло. У тех, кто его видел, осталось потрясение.
Останутся воспоминания, кто-то, светлея лицом, спросит вас: успели?
видели? попали? Будут и взволнованные, благодарственные слова, письма,
звонка с неизменными вопросами: где можно увидеть? когда еще? как и
у кого узнать?
Скажу сразу: где и когда читающий эти строки сможет посмотреть рисунки
Нади Рушевой и сможет ли вообще — не знаю. С весны 1987 года после выставки
в ленинградском Дворце молодежи рисунки снова вернулись в папки. Не
приглашать же в класс-музей 470-й московской школы на фотокопии.
Неопределенность, тревога и недоумение заставили взяться за перо.
Не так уж много в искусстве художников, заглядывающих к нам в душу,
озаряющих ее. Рушева — явление настолько уникальное, что спустя вот
уже восемнадцать лет после смерти Нади никто из искусствоведов не берется
за монографическое исследование ее жизни и творчества. Как, с какими
мерками и критериями подходить к необычному, как охватить ее беспримерное
наследие — около одиннадцати тысяч (они до сих пор все не сосчитаны)
рисунков?
Мэтры высказались восторженно и определенно: «Несравнимое явление в
искусстве», «Обширное и новаторское духовное богатство», «Ее рисунки
— как бы результат завершенного творчества», «Самая молодая из великих
и самая великая из молодых». Оценки эти — М. Алпатова, В. Ватагина,
Н. Жукова, А. Лаптева, А. Сидорова. Почти все они знали Надю не только
по рисункам. Так что — речь о гениальной рисовальщице?
«Да, гениальной — теперь уже нечего бояться преждевременной оценки»,—
горестно констатировал в 1969 году в некрологе памяти Рушевой известный
художник-анималист, наставник Нади академик Ватагин.
Кто из любителей искусства не помнит ее выставок! При жизни Нади в шестидесятые
годы их было пятнадцать: графику Рушевой показывали во Всесоюзном музее
А.С. Пушкина и Артеке, Государственном музее Л.Н. Толстого и в Варшаве,
Театре на Таганке и в московских творческих домах. И нигде рисунки не
повторялись. В годы, когда на выставках и в художественных салонах преобладали
эстампы, Надя работала в манере линейной графики, не допускающей подготовок
и поправок.
Но поражала в ее рисунках даже не эта изысканная техника, а метко подмеченные
Львом Кассилем «необыкновенное, почти волшебное композиционное чутье,
чудесный глазомер, позволяющие Наде с безошибочной точностью построить
рисунок, расположить его на пространстве любой формы так, что кажется,
лучше уж и нельзя сконструировать изображение».
В семидесятые годы вслед за вернисажем памяти Рушевой в ГМИИ имени А.С.
Пушкина ее графику показали в 150 городах только нашей страны лучшие
картинные галереи, ведущие музеи, дворцы молодежи. С искусством Рушевой
благодаря выставкам, телевидению, статьям и документальным фильмам познакомились
миллионы. Общественное признание вроде бы налицо. Так почему же для
молодёжи сегодняшних дней материк Рушевой — «терра инкогнита»? Куда
все ушло? Неужели и впрямь стирается в памяти даже совершенство? Не
будем списывать прервавшуюся эстафету на застойные явления в культуре,
отыскивать «необеспечивших», проявивших равнодушие. Были и такие. А
когда их не было? И время ни при чем. Оно было не лучше и не хуже. Это
мы были — кто активнее, а кто инертней. Одни устраивали выставки Нади,
другие — спасибо им! — простаивали в очередях на них. Третьи, скорее
всего, не ходили, потому что отвечали за всю культуру, а болеть за «частности»
— здоровья не хватит.
Когда в 1976 году из жизни шел Николай Константинович Рушев, что-то
засбоилось: выставки прекратились, рисунки вернулись «на домашнее хранение»,
к той большей части наследия Нади, которая вообще неизвестна зрителю...
Будет ли встреча?
Отец успел передать в созданный в Пушкинском доме АН СССР фонд Нади
Рушевой ее дневники, письма, несколько десятков рисунков и машинописную
рукопись воспоминаний о Наде. Пятьсот страниц.
Импульсивный и неутешный Николай Константинович бескорыстно помогал
энтузиастам — устроителям выставок, находил силы выступать на вечерах
памяти в разных концах страны, подготовил к печати чудом изданный альбомчик
из 84 рисунков Надя (его в пору выставлять на книжном аукционе как библиографическую
редкость). День за днем «вспоминал» он по записным книжкам последний
год жизни Нади, и воспаленное сердце его не выдержало самосожжения...
В один из тихих октябрьских дней мы погребли урну с прахом Н. К. Рушева
рядом с белым камнем на могиле Нади, что на кладбище в Красном Строителе.
За оградой, повторяющей узор чугунных решеток последней пушкинской Мойки,
встретились отец и дочь, уже навсегда...
Через два года выставка рисунков Нади Рушевой собрала в Японии сто тысяч
посетителей (это у утонченных жителей Страны восходящего солнца!). А
в Болгарии по непонятным причинам так и не увидели чуда Нади Рушевой.
Предваряя несостоявшуюся встречу, Дмитрий Сергеевич Лихачев писал:
«Гениальная девочка обладала поразительным даром проникновения в области
человеческого духа... Она работала почти с отчаянием, стремлением сказать
людям как можно больше: о балете (ее наиболее ранние рисунки), об античности,
о Шекспире, Пушкине, Лермонтове, Толстом, Тургеневе, Экзюпери и, наконец,
о «Мастере и Маргарите» Булгакова. Последние рисунки особенно поражают.
Откуда у 16-летней девочки знание людей, эпох? Это загадка, которая
никогда не будет разгадана».
А может быть, тайна скрыта в самих возможностях детства? В восходящем
и таинственном возрасте, когда в немыслимо короткий срок дети овладевают
общечеловеческими навыками и умениями.
Надя росла и развивалась, как большинство ее сверстников, вот только
рано обнаружилось у нее стремление рисовать... Потребность, перешедшая
в неутолимую страсть, счастливо поддержанная, осторожно развиваемая
родителями, не «притушенная» условиями воспитания.
Великое неведение детства, что можно, а что нельзя! Отважность открывателя
и первопроходца. С помощью этого наивного бесстрашия и наполняются ларцы
сокровищами... Сколько открытий у Нади Рушевой! От кентавриц и кентаврят,
«недопридуманных» древними, до фантасмагорий булгаковского Воланда.
Но погас свет, закрыли двери, сняли рисунки со стен, и чудо, явленное
людям, — куда? В шкафы, на полку? Нынче некому в ее родном городе оказалось
отметить вторые семнадцать лет ее бессмертия. По какому ведомству проходит
память? По какому числятся гении?
Общественность Ленинграда выдвинула предложение создать музей Нади Рушевой.
В многочисленных книгах отзывов ее выставок хранятся невостребованными
восторженные выражения чувств тысяч зрителей, требующих издать рисунки
в наборах открыток, альбомах, проиллюстрировать ими книги классиков,
ведь Надя прочитала с фломастером или пером в руке книги пятидесяти
с лишним писателей в диапазоне от античности до современности — только
выбирай!
Ничего этого до сих пор нет. И не предвидится. Может быть, руководство
Госкомиздата СССР рассмотрит этот вопрос? Но решение узла проблем —
в создании межведомственной комиссии по творческому наследию лауреата
премии комсомола Тувы художницы Нади Рушевой с привлечением общественности.
Стоило бы привезти ленинградскую выставку в Москву — кто предоставит
выставочную площадь? — и познакомить с ней и заждавшихся москвичей,
и тех ответственных работников культуры, которые упустили из виду судьбу
творческого наследия художницы. И решить сообща, с участием Советского
фонда культуры состав комиссии, пути и средства пропаганды творчества
Нади Рушевой, увековечения ее художнического подвига.
В нашей стране с ее культурными традициями и мировым запасом духовности
тень забвения не должна касаться гения. Забывчивость еще, случается,
поражает иные инстанции. Но высшая инстанция — всегда народ. А его решение
выражено веско. Дело за ведомствами культуры.
В. ЩЕПКИН
Педагог
Ленинград — Москва